Я рад быть в Москве. Первый раз я приезжал сюда в далеком 1996 году практически мальчишкой, и вот я опять здесь. Я долго размышлял над темой, которая могла бы быть вам интересна, и в результате сформулировал ее так: наше отношение к технике и что из этого следует для бытия человека.
Я неслучайно выбрал именно эту тему. Недавно мы отмечали 100-летие со дня смерти Рудольфа Штайнера, и одна из последних работ, которую он запечатлел в письменном виде, — это Послания Михаила (Антропософские руководящие положения). Удивительным и совершенно неожиданным оказалось то, что последнее из посланий имеет совсем иной, в сравнении с другими, характер. Слово «Михаил» там больше не встречается, хотя в последнем абзаце Штайнер все-таки говорит о нем, не называя имени. В этом послании он говорит о большой опасности, грозящей людям: скатиться в подприродное. Понятие «подприрода» (Unter-Natur) отсутствует в немецком языке и звучит довольно странно. В других работах Штайнер его не употребляет, а здесь характеризует всего в двух-трех словах, поэтому в естественнонаучной секции мы рассматриваем его как некое наследие для совместной работы.
Как Рудольф Штайнер описывает подприроду? Он говорит, что мы, люди, связаны с Космосом, но есть определенные вещи, которым мы можем научиться только на Земле и от Земли, — это наша выпрямленность, самосознание. В его произведениях часто описывается, что мы зависим от земных сил и что мы связаны с ними для того, чтобы мы могли развить ясное самосознание и душу самосознающую. Но мы живем не только в космическом и земном, наше существование опускается еще ниже, в подземное. Это происходит посредством техники, которой мы себя окружаем и которая меняет как наше мировосприятие, так и саму форму нашей жизни.
Рудольф Штайнер связывает технику с ариманической культурой. Довольно необычная формулировка, когда «ариманическое» называется «культурой». Но он обращает наше внимание на то, что исторически техническое связано с художественным, с искусством. Слово «техника» происходит из греческого языка, где «техне» (τέχνη) означало «все то, что человек делает на Земле». Для древних греков техника и искусство были как брат и сестра, и если бы так сохранялось до сих пор, проблем было бы гораздо меньше. Но они вступили в семейный спор. Техника придает иную форму искусству, то есть оно в определенном смысле «переформулируется» посредством технического, и все остальные сферы жизни также включаются в этот процесс.
Я предлагаю посмотреть сейчас на технику, а именно на то, что можно назвать подприродным. Что в ней есть такого, и что с этим связано? Все начинается с инструмента, которым действует или управляет человек, но в какой-то момент инструмент превращается в нечто, что уже не ведо́мо человеком — в машину. Инструмент сепарируется, отделяется от человека и его окружения.
Я проведу самый общий обзор этого процесса, разбив его на ключевые этапы. Для начала возьмем паровую машину.
Представьте: здесь стоит стена-опора, на ней крепится балка-балансир. С одной стороны свисает веревка с ведром, с другой — канат, который крепиться к поршню, находящемуся в цилиндре. Под ним емкость с водой, и все это размещено на большой печи. Здесь вода, а здесь огонь. Пока ничего не происходит. А потом закрывают задвижку и подают холодную воду. Пар, который был здесь до этого, конденсируется, и атмосферное давление начинает давить на поршень. Балансир приходит в движение. Это происходит очень медленно. Потом кто-то открывает другую задвижку, и пар наполняет пространство цилиндра. Балансир снова опускается вниз.
Это машина. Ей нужен человек, который бы ее обслуживал, но не для того, чтобы создавать силу. Человек вносит в ее работу только логику. Таких машин было много в Англии, в горах. Все строилось из дерева, включая сам цилиндр, и возникало чувство, что перед тобой чудесное произведение искусства. Если посмотреть на такую машину в работе, то можно отметить, что все происходит очень медленно и при этом погружено в определенный контекст: вся сила приходит из окружения, извне.
Но затем делается следующий шаг. Вы как современные люди сказали бы: «Глупо здесь кому-то все время стоять, открывать задвижки и подливать воду». И тогда люди позаботились о том, чтобы появилась возможность ту воду, которая находилась внизу, подавать наверх в небольшой резервуар, то есть ее стали качать насосом. Когда машина начинала двигаться, то обеспечение подачи воды и движения задвижки стало вопросом механики, поскольку сила у машин уже есть. Построили автоматику. Балансир опускается и дергает шнур в нижнем положении, затем снова поднимается вверх. Еще несколько таких движений и происходит автоматическая подача воды. Теперь все происходит очень быстро и рывками.
Почему я это рассказываю? Потому что мы переживаем нечто очень характерное: везде, где речь идет о труде и о силе, все происходит медленно, а там, где речь идет только о логике, происходит похоже на звук «S» в эвритмии. В случае этой машины пока еще видны все процессы. Когда пар сконденсирован, действует только атмосферное давление, и у машины становиться меньше силы. Какой логичный вывод можно из этого сделать? Нам нужно обрести независимость от атмосферного давления. Не небо должно обеспечивать работу, а паровое давление. Пар направляется сюда, наверх. И что мы видим? Машина, которая поначалу еще была связана со своим окружением, делает жест все большего отстранения. Человек больше не нужен, атмосферное давление не нужно — она все делает сама. Я специально взял этот пример, потому что он очень нагляден. Мы можем понять и представить, как созданное человеком все больше и больше эмансипируется. Но процессы, происходящие в этой машине, все еще можно наблюдать.
Теперь сделаем огромный шаг вперед и перейдем к электричеству. Я нажимаю на выключатель — зажигается свет. С этим связно уже очень многое. Откуда приходит ток — неважно: от атомного реактора, от силы ветра, солнца или воды. То, как будет светить лампа, совершенно не зависит от самого источника электричества. С помощью тока я могу зажечь лампу, включить плиту или бормашину. Мы видим, что электрический ток — дальнейший шаг к эмансипации. Паровая машина еще связана с качеством тепла, но ток больше не связан с определенным качеством. Электричество подобно деньгам: его можно получить из чего угодно и делать с ним что угодно. Все это еще больше изолируется от человека, становится невидимым для нас и опускается ниже чувственного восприятия — превращается в чистую логику.
Итак, мы видим, что изначально был инструмент, управляемый человеком, а затем появляются машины. Они отделяются, эмансипируются, изолируются от человека и опускаются ниже чувственного восприятия, под него. Они связываются с чистой логикой. Почему я это рассказываю? В целом, это является феноменологическим описанием техники, но одновременно и характеристикой существа Аримана. Я думаю, что это попытка заглянуть в подприроду. На самом деле я говорю об этом, поскольку это также является описанием нас самих, ведь мы, люди, все больше превращаемся в тех, кто отделяется от Космоса. Мы образуем вокруг себя очень мощную, невероятно сильную оболочку и все меньше воспринимаем других людей, когда имеем дело с техникой.
Все началось с того, что человек в ходе своей деятельности на Земле создал искусство и технику. Как деятели искусства, художники и техники мы — творцы. Но что происходит сейчас? Мы сами становимся творением того, что сами и произвели. Техника все больше определяет нас. У меня много примеров, и я расскажу один из них. Я очень люблю наблюдать молодых людей на вокзале. Они практически разучились общаться и договариваться, отыскивая друг друга взглядом. Не могут просто встретиться и что-то сделать вместе. Они постоянно вынуждены обращаться к гаджетам. Через них и происходят многие связи с людьми, а живое присутствие в моменте уходит, вообще теряется. Штайнер в Посланиях Михаила говорит о том, что мы вынуждены жить с техникой, погружающейся в подприродное, и что мы не можем этого предотвратить. Но он говорит и о том, что человеку нельзя погружаться туда вместе с ней.
В чем же заключается импульс Михаила во всей этой сфере? В Посланиях есть еще одно место, где описывается изначальная сущность Духа, которая переходит в откровение, потом в действие и превращается в некое произведение. Я думаю, многие знают это место из Послания Михаила. Там описаны четыре шага, сейчас мы можем наблюдать пятый. Четыре — это присутствие Духа, откровение Духа, действие Духа, которое мы переживаем в природе, а потом само произведение. Природа — это чистое творение или произведение Духа, и мы сами являемся частью этого творения. Однако теперь мы уже не живем в этом сотворенном произведении — по крайней мере, в те моменты, когда окружаем себя электронными устройствами. Мы живем в отражении сотворенного произведения. В течение ста лет был сделан следующий шаг.
Относительно этого шага в Посланиях Михаила описывается импульс, состоящий в том, что нам по отношению к этой подприроде следует развивать надприроду. Опять же, никто точно не знает, что это такое, но, по крайней мере, мы понимаем, что есть некая возможность привести все в равновесие, чтобы не соскальзывать в подприродное. В другом месте Штайнер говорит: «Сердца начнут иметь мысли». Я очень долго не связывал эти вещи, но в какой-то момент понял, что это и есть ответ на вопрос, хотя в Посланиях о нем говорится гораздо раньше.
Из-за техники мы по большей части живем в голове. В области наших волевых импульсов все больше действуют машины, а средняя область, сердечная, при этом теряется. Если вспомнить времена пандемии коронавируса, когда было большое количество конференций в Zoom, многое можно было в интеллектуальной сфере, обеспечивалась телесная жизнь, но для чувственной, совместной жизни не разрешалось ничего. На концерт пойти было нельзя, встречаться с людьми — тоже, и так далее. Мы имеем дело с этим ежедневно, сердечная область беднеет из-за техники, и первый шаг в михаилическом импульсе — это когда у сердец появляются мысли.
Теперь я хочу описать несколько связанных с этим образов. Первый — из драм-мистерий, когда Штрадер идет в ариманическое царство, стоит и слушает Аримана. Ариман философски объясняет, почему те или иные явления должны происходить в мире. Штрадер отвечает: «Я не могу иначе как истиной слова твои признать...». Это значит, что он способен полностью погрузиться в логику Аримана. И в этот момент происходит что-то важное. Он продолжает: «…но истинны слова твои лишь тут, и заблужденьем станут на Земле». То есть Штрадеру удается освободить мышление от ариманического воздействия и впервые насквозь увидеть Аримана.
В этом заключается особенный смысл: когда стоишь перед ариманическим существом, способность увидеть Аримана отнимает у него часть силы. С Люцифером дело обстоит иначе. Познание или узнавание Аримана — это момент первого освобождения, но этого недостаточно. Штрадеру удается еще кое-что. В холодном как лед царстве Штрадер вдруг переживает душевное тепло. Он даже после того, как впервые увидел Аримана, может произвести душевное тепло. Затем следует пассаж, который я приведу дословно — очень его люблю.
«В словах твоих мне слышится печаль.
Скорбишь!.. И я скорблю с тобою вместе!..
Я плакать должен, на тебя взирая!»
Откуда у него это? Я спрашивал себя: как он это смог? Мое личное предположение: сам он на это не способен. Лишь связь с Теодорой позволила ему это сделать. Очень здо́рово, когда в жизни встречаются два человека, каждый из которых может нечто совершенно иное, как Гете и Шиллер. Теодора, обладающая естественным ясновидением, и Штрадер, владеющий ясным мышлением, связываются друг с другом. Теодора уже умерла, но в драмах-мистериях в пяти местах однозначно говорится, что она из области Духа сопровождает Штрадера. И теперь они могут произвести тепло. Так удается освободиться от Аримана в области чувств.
Первый шаг — освобождение в мышлении. Его Штрадер делает один, ведь это возможно только в одиночку. Второй шаг — освобождение в области чувств. Он может сделать его лишь вместе с Теодорой. А следующим шагом было бы освобождение в воле. Штрадер умирает, не сумев его сделать. Но в драме дается намек на освобождение воли. Мы можем освободиться от ариманического в области воли только как сообщество, верное Богу.
Я рассказал это, чтобы поделиться образом того, как мы можем действовать, чтобы найти надприроду. Теперь, взяв этот образ, я вернусь к Посланию Михаила. Там наше внимание обращается на то, что наш мир все больше и больше впадает в своего рода предсказуемость, в то время как в Космосе, включая планеты, все непредсказуемо. В определенную эпоху, в какой-то момент нашего развития, все происходящее в мире становится предсказуемым. Ясно указывается на то, что это связано с Ариманом. В области предсказуемого, т.е. там, где все можно просчитать, у нас нет никакой свободы. А в непредсказуемости и непросчитываемости Космоса у нас есть свобода, но это свобода произвола. Там мы не можем иметь ответственности. Если все непредсказуемо, я не могу взять на себя ответственность за свои действия, потому что не могу знать их последствий.
Ответственность я могу взять только за то, что могу сопровождать – это можно увидеть в драмах-мистериях, там, где говорится об Иоанне Томазии. Напротив, если все непредсказуемо, если ничего невозможно вычислить, тогда я вообще не могу сказать, что будет с тем, что я делаю. Тогда, когда соединяются непредсказуемое и предсказуемое, возникает свобода в ответственности, что одновременно означает ответственность из свободы. Если я могу предсказать все, то я не могу нести ответственность, потому что ни на что не влияю. Ответственность возникает из связи непредсказуемого (непросчитываемого) и предсказуемого. Это, опять же, напрямую связано с Михаилом. Он укореняется в непредсказуемом, но при этом с любовью соединяется с предсказуемым. Это удается и Штрадеру — он связывает себя любовью с ариманическим.
В заключение я приведу еще два образа. В качестве первого – некоторые мысли по поводу духовности бессилия. Если все непредсказуемо, то я ничего не могу предсказать, ничего не просчитывается, и я чувствую бессилие в мышлении. Я не способен ничего предвидеть, не могу ничего связать с тем, что я сделал ранее. Мое мышление ничего не может высказать. А если все предсказуемо или просчитываемо, то я уже не чувствую бессилия в мышлении, но это есть типично ариманическое состояние. В сильном мышлении я могу все предвидеть и все предсказать, но тогда я чувствую бессилие в чувствах, потому что не могу ничего изменить.
Я думаю, что есть еще третье бессилие. Хочу рассказать кое-что из Пятого Евангелия. Рудольф Штайнер описывает путь Иисуса Христа как всесильного существа, которое все больше и больше впадает в бессилие. Вспомним о чудесах — это почти полное всесилие. Потом наступает Вербное воскресенье, Христос въезжает в Иерусалим, всюду его путь устилается пальмовыми ветвями — люди узнают его. Однако через короткое время происходит сцена предательства со стороны Иуды. Почему? — Потому что без явного предательства первосвященники уже не смогли бы его узнать. А это значит, что из космического существа Он полностью превращается в человека. Он только человек. Первосвященники спрашивают: «Кто он из этих тринадцати, стоящих там?» Это бессилие связано с инкарнацией, с тем, чтобы быть инкарнированным. Бессилие в воле, которое мы можем «расколдовать» только как сообщество.
И последний образ — история Персея. Благодарю свою жену за то, что она помогла мне это увидеть так. Персей должен убить Медузу Горгону, но есть одна трудность: каждый, кто смотрит ей в глаза, превращается в камень. Медуза обращает в камень тех людей, на которых смотрит. Это можно увидеть как образ техники. Когда мы прибегаем к ней, то впадаем в бессилие или в своего рода обморок, погружаемся в автоматизм, в нечто подчеловеческое, вплоть до окаменения всего нашего существа.
Что делает Персей? Сначала — ничего. Потом появляется Афина, а у нее всегда хорошие идеи. Она советует ему посмотреть на Медузу через щит, через отражение в щите. В зеркале мы обычно видим отражение себя. Тогда Персей смотрит на Медузу. Я понимаю этот образ так: он видит свою собственную Медузу в этом зеркале, способен посмотреть на себя как на Медузу. Но даже если это другая Медуза, с ним не связанная, то, что он видит ее именно в форме отражения, все равно имеет значение. Благодаря этому ему удается избежать окаменения. Способность к рефлексии (одновременно означает и «отражение», и «размышление, направленное на самого себя» — прим. переводчика) позволяет ему освободиться от Медузы Горгоны.
Персей отрубает ей голову. Из тела Медузы выходят две фигуры: великан с мечом, символизирующий освобождающуюся волю, и крылатый конь, который очень важен для дальнейшей мифологии и мировой истории. Это Пегас. Он символизирует освобождающееся мышление. В истории Персея мы видим мифологический образ начала развития надприроды, которая призвана освободить нас в мышлении, чувствах и воле. На этом примерно все, что я хотел сказать.
Материал подготовлен информационной группой АОР, в частности Н.Малининой и В.Савельевым.
